Домой Обои Фото Кино Публикации Биография Ссылки Почта Гостевая Поиск
ПУБЛИКАЦИИ
Человек слова Алексей Гуськов

«Я человек, который договаривается один раз – в начале, и все. Не передоговариваюсь по ходу. И уж если я договорился, то расшибусь, но обещание сдержу. Может быть, многих знакомых и потерял из-за этого, но я такой, какой есть…» - признался в интервью нашему журналу любимец зрительниц артист Алексей Гуськов.

Гуськов Алексей Геннадьевич Родился 20 мая 1958 года в городе Бжег, Польша. Выпускник Школы-студии МХАТ (1983), в настоящее время – актер МХАТа имени А. П. Чехова. Заслуженный артист РФ. Лауреат Государственной премии РФ за роль Никиты Голощекина в сериале «Граница. Таежный роман». Продюсер, генеральный директор студии «Ф.А.Ф.».

– Алексей Геннадиевич, вы назначили интервью на выходной, и в то время как вся страна отдыхает, мы работаем. Вы не умеете отдыхать? – Что ж делать, такая профессия… Когда все отдыхают – мы работаем, когда все работают – мы отдыхаем. Выходные и праздники я сам себе устраиваю, как и назначаю себе рабочие дни, недели, месяцы, годы.

– Настолько я знаю, в последнее время вы снимались только в своих проектах. Вот недавно закончили фильм «Отец»…

– Не-е-ет. К фильмам «Волки и овцы», «Танкер Танго», «Мошенники», «Неверность» я не имею как продюсер никакого отношения. Мне очень много чего приписывают. Многие думают – раз я в таком-то фильме снимаюсь, значит, обязательно я же и продюсер. Поначалу я вообще открещивался от слова «продюсер», не понимая, что сие слово значит. Все мы вышли из советского кино, а в нем продюсеров не было, были директор, замдиректора, администратор…

– Продюсер – это, скорее всего, бывший «директор». Но мне вот что интересно: чем конкретно вы, как продюсер, занимаетесь? Можно на примере фильма «Рагин». Известно, что идея поставить Чехова ваша, вы нашли режиссера, артистов…

– Нет-нет, артистов не я находил… Понимаете я в принципе всегда зажигаюсь какой-то идеей. Давайте лучше в пример возьмем «Охоту на изюбря». Улетая куда-то, я в аэропорту на развале схватил какую-то книжку. И забыл про нее, так как в самолете читал сценарии. А потом, приехав домой вечером, открыл ее и прочитал фактически за две ночи.

– И что вас так в ней заинтересовало?

– Вот именно – что? Экономические схемы? Ну, с точки зрения познавательности, может быть… Но не только. В этой истории Юлии Латыниной (автор книги. – Прим. ред.) удалось меня обмануть. Как вы помните, в книге существует команда мужиков, друзей, и когда они стали друг друга предавать по очереди – мы, естественно, ожидали стопроцентного краха всего… Но неожиданно все разруливается благополучно. В целом мне вдруг увиделся долгоиграющий красивый проект о людях в новой России… Не все же сбежали, повытащив деньги, кто-то же остался, работает, заводы функционируют.

– Как-то вы сказали, что считаете персонажа Александра Балуева более интересным, чем ваш Черяга. Что, кажется, не совсем соответствует истине. Вам-то было что играть в отличие от Балуева.

– Вероятно, так получилось. Но играть-то больше было в роли Извольского как раз. Там драма заложена очень сильная. Человек в первый раз в жизни влюбляется, человек, у которого на всякие шуры-муры не было и нет времени… Помните, как в «Обыкновенном чуде»: «Вы привлекательны, я – чертовски привлекателен. Чего зря время терять, приходите вечером на сеновал…» (Смеется.) У Извольского та же ситуация. И как только он находит то самое светлое чувство – его тут же подстреливают. И неизвестно, будет ли он полноценным мужчиной – не будет. Человек борется не только за жизнь в самом примитивном ее понятии, но и за свое детище, которое он построил, и за женщину. Черяга же – сквозной, двигающийся персонаж. Опасения по поводу него были и у Зои Кудри (сценариста), и у Абая (Карпыкова, режиссера. – Прим. ред.). Мы долго над моим персонажем мучились. Если бы роль не сложилась, то во всех этих входах, выходах, перебежках она бы абсолютно потерялась и не стала бы предметным явлением. Просто я абсолютно убежден, что пленка берет состояние. Если ты точно знаешь: почему, куда и зачем.

– В сериале «Граница…» ваш герой борется за свою жену, которую пытается увести его же друг. В «Охоте на изюбря» теперь вы положили глаз на почти жену друга. Как вы считаете, Алексей Геннадиевич, за женщину вообще надо бороться?

– Ишь, как повернули… (Задумывается.) За женщину бороться не надо. А за себя стоит. С женщиной. (Смеется.)

– Разверните ответ, пожалуйста.

– Ну, если с юмором, то женщины сами выбирают. А если серьезно и применительно к истории с Черягой: это одна из черт его характера. Человек не знает, как надо, но четко знает, как не надо.

– «Не надо» – это уводить у друга любимую?

– В той ситуации, в которой находится друг, – да. Максимально предоставлять выбор ей, обрубая все поползновения при всей страсти и желании. Ходить по горлу собственной песни. Вот так.

– Все ваши герои – настоящие мужчины...

– Вообще надо ироничнее относиться…

– К чему? К собственному творчеству?

– И к творчеству, и к себе. Тогда жизнь будет легче и веселее. Жизнь все-таки быстро несется, летит, и есть немало поводов для грусти.

– Кстати, вам в мае исполнилось сорок пять лет…

– Сорок восемь! Вы мне льстите.

– Ой, простите, просочилась дезинформация. Так что хотела спросить: есть какие-то переживания по поводу возраста?

– Никаких.

– Правда? И не было никогда? А как же пресловутый кризис среднего возраста?

– Кризис был, правда, давно. Когда мне было 34–37 лет.

– Как переживали? «Водку пьянствовали»?

– Ну да, я попивал. Обо мне есть даже знаменитая история. Раньше каждый спектакль принимало Главное управление культуры. Например, спектакль готов, но премьера будет только через день, так как на следующий день приходят люди из главка оценить его достоинства, выставить по какой-то балльной системе оценку, убрать неидеологические места и вставить более идеологические. Они пришли к одиннадцати утра, а меня не было. Коллеги стали искать меня по Москве. А я в это время сидел с товарищем за столом дома. Мы в девять вечера начали, и так нам было хорошо… (Смеется.) В общем, когда Лида меня нашла, я был «вне времени». У меня все выключилось. День, ночь… Мне казалось, что сейчас час ночи, а оказалось – девять утра, и я не могу встать со стула. И тут же была придумана история, что я застрял на пароме (театр долго искал паром в Москве и нашел-таки!). Я где-то часа в два все-таки приперся в театр с тортом, с шампанским, как и положено. Режиссер Сергей Иванович Яшин собрал всех, сначала «нервил» минут двадцать, потом рассмеялся и сказал: «А вы знаете, у нас как в хорошем русском театре. Премьера, а ТРАГИК ЗАПИЛ!»… (Хохочет.) Так что всякое бывало. Просто период какой-то внутренней готовности, возрастной готовности, совпал с абсолютным безвременьем в кино. В 94-м году кино не стало вообще. А мне на тот момент было 36 лет. И до 36 кино уже падало и валилось. Когда наступила перестройка, мы только-только закончили Школу-студию МХАТ, и нам сказали: «То, чему вас учили, пацаны, – все бред». В театрах начались сокращения штата. Помню, как мы пришли в «Современник», а там Гафт кричал: «Своих девать некуда! Как это мы уволим человека, который тридцать лет сидит на одном месте?!» Понимаете? Как тут не пить?

– Вы сейчас сами преподаете в Школе-студии МХАТ. Чему вы своих студентов учите, Алексей Геннадиевич? Какую основную мысль пытаетесь вложить в их свежие головы?

– Пытаюсь объяснить им, что они личности. И то, что они пришли заниматься профессией. Не торговать собой, лицом, а заниматься именно профессией, в которой края и дна нет. И если им будет бесконечно интересно самим с собой, то тогда у них все сложится.

– Вы сказали: «нет дна и края». Вы действительно думаете, что у большинства актеров нет предела возможностей?

– Да, уверен. Убежден.

– Тогда почему большинство актеров играют одну и ту же роль в разных фильмах?

– Вам любой может сказать, что в определенный момент можно махнуть рукой и сказать: «Все класс!» Я и к себе могу тьму-тьмущую претензий предъявить. Об этом надо периодически вспоминать – и давать себе пинка под зад… Хорошо бы иметь друзей, которые тебе будут искренне говорить о чем бы то ни было. Но их, к сожалению, мало.

– Почему только друзья? А супруга?

– Ну, жена есть жена, как сказал Чехов. Он, когда писал «Трех сестер», только сошелся с актрисой Ольгой Книппер и на тему «жена» вложил в уста одного из персонажей двухстраничный монолог. А потом к премьере взял да и сократил его, написав: «Жена есть жена...» (Смеется.) У меня жена актриса, и этим все сказано.
Она пристрастна. Что мне жена может сказать? Она может только что-то интуитивно подсказать. Я, кстати, тоже больше на интуицию свою полагаюсь и даже многовато это по жизни делаю. Пора уже мозги подключать побольше. Жена же, как женщина, каким-то семнадцатым чувством понимает, что ее затягивает, а что нет. Бегу ли я по ложному, завиральному пути либо двигаюсь в правильном направлении. Но и она ошибалась не один раз, как, впрочем, не один раз и угадывала. У нас в семье, если уже говорить о взаимоотношениях двух личностей, отношения не «шерочка с машерочкой». Уважение территории друг друга существует.

– Возвращаясь к вашим ученикам... Вы как-то сказали, что сейчас «шоколадным зайцем» стать намного легче, чем достичь уровня такого мастерства, как у Евстигнеева, Ефремова, Борисова… Вы уверены, что это вообще возможно – уровень мастерства как у Евстигнеева?

– Вы знаете, уровень всегда видно только по прошествии времени. Как в поэзии. Талант – категория временная. Мы очень легко разбрасываемся словами, очень легко. Называем всех талантами, способными, гениями. Или не ценим реально одаренных людей. Только время отбирает. В этом есть некий трагизм, что ли. Вот недавно вручили государственную премию Баталову. Но это ведь артист, определивший целую эпоху в кино, эпоху! Целое направление! Он, выступая, сказал: «Я человек, привыкший произносить чужие слова». Посмотрите, какая скромность, какое отношение к тому, что он сделал. Хотя я думаю, что каждый свой фильм он будет отстаивать. И в свое время он твердо сказал «нет!» и не стал сниматься во многих предлагаемых картинах. Он не принял этого пространства, не принял этой скорости, не принял этого языка. Я повторяю, что в России нужно жить долго, может, и на мой век хватит той «вакханалии» режиссуры, которая была в 75-м году, когда я приехал в Москву. Вспоминайте: «Женитьба» Эфроса, первые постановки Васильева, «Разлом» Захарова, Гончаров поставил «Сократа», Ефремов… Я по театру «бегу», где очень печальное время сейчас, очень печальное. А кинематограф… Какие мегамастера работали! Еще Сергей Федорович Бондарчук творил, еще был Таланкин, еще ходил Козинцев по «Ленфильму» и всем давал мешалкой по одному месту: «Что ты снял!» Данелия, Тарковский, Никита Сергеевич Михалков, Андрон Михалков… Все это – ух! А столько незаслуженно обиженных, не выдержавших пресса «полки», таких как Серый («Джентльмены удачи»), Карелов («Служили два товарища»), Митта, совершенно мною любимый, делал супервещи…

– Вы, я смотрю, опять закурили. Вы же бросали.

– Да, и не курил какое-то время. Сейчас опять начал.

– Нервничаете?

– Да нет, по глупости закурил... Ну должен же у меня быть хоть какой-то порок! (Смеется.) Говорухин сказал: «Хорошо, что ты не пьешь, хорошо, что не куришь, но тогда ты не будешь знать, отчего умер!» (Смеется.)

– Станислав Сергеевич знает, о чем говорит… Скажите, Алексей Геннадиевич, по мере увеличения стажа легче работается?

– Нет. Если говорить о «быстрых» историях, немножко необязательных, так скажем, для меня, – то легче. Если же говорить об историях, в которых есть повод поделиться чем-то со зрителем, то тогда все как с нуля. Как пример – фильм «Отец» (режиссер Иван Соловов. – Прим. ред.). Я бесконечно благодарен Полине Кутеповой. Она актриса, уважающая себя. Все время сидела с книгой Платонова. А ее спрашиваю: «Чего ты там выискиваешь?» Она: «Сейчас у нас будет очень резкая сцена, она и у Платонова резкая, но у него написано здесь: «Отец улыбнулся». Почему?» Я говорю: «Не знаю, вроде нет повода. Не понимаю». В общем, остановили съемки на два часа. Час обедала группа, а час мы с ней думали. Мы должны были точно понимать, почему мой герой в этот момент улыбнулся. И мы в конечном итоге поняли, почему и зачем. И сняли.

– А что за сцена?

– Резкий разговор между мужем и женой. Он добивается от жены признания в измене. Ну куда там улыбаться? Но если внимательно читать Платонова, все становится ясно. Там говорится, что она стала стелить постель, они продолжали говорить, отец сидел в гимнастерке, не раздевался. Вопрос – ответ. Потом она зашла за шкаф, сняла с себя юбку, сняла кофту, они продолжали разговаривать, отец повысил голос, и дальше она выскочила, сказала реплику, и отец улыбнулся.

– Она выглядела смешно?

– Нет. Понимаете, мы снимали эту сцену два часа, и когда Полина выскочила из-за двери шкафа, я автоматически увидел, что на ней одна комбинация и больше ничего нет. И понял, почему мой герой улыбнулся. Он же тело жены не видел пять лет…

– То есть: вот оно – счастье?

– Конечно. И после этого момента совершенно логично пошли поцелуи, а потом они стали опять выяснять свои отношения. (Смеется.) Но момент: она раздетая, мой взгляд, и тут же сгребаю ее в охапку… Оператор Володя Климов замечательно снял этот момент… И данный опыт, конечно же, пошел в мою актерскую «копилку».

– Хороший партнер помогает подниматься выше и выше?

– Обязательно. Это еще Евгений Саныч (Евстигнеев. – Прим. ред.), мой учитель, говорил: «Бойся на сцене не сильного, а слабого. Слабый тебя утащит, а к сильному ты будешь тянуться». Это его закон: люби партнера, слушай его. Мы спрашивали Евгения Саныча: «А почему вы на сцене не носите очки?», а он отвечал: «Не хочу смотреть в пустые глаза партнера». (Смеется.)

– По каким критериям вы отбираете себе роли?

– Пока моя судьба так счастливо складывается, что я могу позволить себе выбирать. И если у меня совсем уж нет никакого отклика душевного, то я и не работаю. Обязательно должен быть интерес – как минимум. Просто есть истории, которые позволяют тебе сделать больше, чем обычно. Больше, чем просто кино, больше, чем просто сериал. Длинный художественный фильм… Создать некий образ, слово есть такое – «эпический», обобщающий…

– Страшные слова какие говорите, Алексей Геннадиевич…

– Да, но, как вы понимаете, говорю с юмором. (Смеется.)

– Скажите, вы человек принципиальный?

– Да-а-а. Только я не знаю точное определение этого слова, надо будет посмотреть в словаре, но я человек, который один раз договорился, в начале, и все. Я не передоговариваюсь по ходу. Я, может быть, многих знакомых и потерял из-за этого, но я такой, какой я есть.

– То есть вы прекращаете отношения с людьми, которые не держат свое слово.

– Да. Тут только два варианта: или мы расстаемся, или я ухожу. (Смеется.)

– А простить?

– Мы говорим о принципиальных вещах? Если мы договорились, то без вариантов. Я понимаю, но не принимаю, я выслушаю, но… мы расстанемся. Я извинюсь, конечно. Но вообще я к людям отношусь терпимо. Стараюсь прощать, потому как и меня есть за что прощать многим людям. Нужно быть снисходительным. Мне нравится фолкнеровская формулировка: «Все люди – несчастные сукины дети». (Хохочет.)

– То есть люди совершают гнусные поступки токмо по слабости своей?

– Только, только по слабости.

– А вы человек сильный?

– Сложно сказать… Вы знаете, мне гораздо легче говорить вообще о ролях, вообще о кино, вообще о телевидении, вообще о литературе, чем о себе. Какая-то в этом есть нескромность. Причем дурная. Показывать ванну, где ты спишь, читать нотации менторским тоном: как бы я поступил здесь, и как бы я поступил там! Так меня мама воспитала: «я» – последняя буква в алфавите. И потом, мы уже говорили о том, что надо иронично к себе относиться. И к другим тоже. Может быть, это форма закрытости, кстати, если пофилософствовать, но разлагать на составляющие не хочу. Я так живу.

– Вы как-то сказали, что совсем не амбициозны. Во что слабо верится.

– Вы знаете, возможно, я был неточен… Кто-то меня недавно спрашивал: «Что вы хотели бы сыграть?» Лет пятнадцать назад я мог бы точно сказать, что хотел бы сыграть, и, возможно, даже порыдал бы по поводу того, что я чего-то не сыграл… Но в данное время мое мировоззрение… Чего-то я так умно и так скучно говорю… (Смеется.) В общем, мне действительно было бы приятно, если бы какая-то моя картина или какая-то роль были отмечены, замечены, получен приз, была касса и так далее. Но если произойдет иначе – вот верите? – не то что плакать не буду, и внимания-то не обращу. Вот в чем суть-то. Может быть, так сложилась моя судьба, что когда этого очень хотелось, ничего не случалось…

– У вас много профессий на данный момент: вы не только продюсер, актер, преподаватель, но и телеведущий, ведете программу на ТВЦ…

– Нет, телепрограмму я больше не веду. Я завершил эту историю. Просто мне было интересно попробовать, но я так и не понял, зачем мне, человеку так-быстро-не-говорящему, как Андрюша Малахов, надо что-то постоянно тараторить. Говорить не то, что я думаю, задавать вопросы, которые мне не хочется задавать, и так далее. Через меня прошло много людей, и я понял изнанку всего этого процесса. То удивительное желание быть лучше, чем ты есть на самом деле, быть умнее. Интервьюированный (тот, у кого берут интервью. – Прим. ред.) всегда попадает в ловушку к человеку, четко «кладущему» вопросы. И надо что-то быстро отвечать, особенно на телевидении. Я для себя сделал вывод, что шиш меня кто собьет, я ни на миллиметр не сдвинусь, если не знаю, как отвечать на вопрос. Я лучше скажу: «Я не знаю, я тупой». Я с вами что сейчас делаю? Шифрую пространство, рассуждаю. И никакой категоричности вы от меня не дождетесь и не добьетесь.

– Да я, честно говоря, и не пытаюсь.

– Да, спасибо вам. Я понимаю, что это ваша работа, и я хочу, чтоб она получилась не бесполезной. Ну, если не получится, может, вы скажете: «Ну и Бог с ним, не вышло, но было приятно пообщаться».

– Общаться, конечно, приятно, но интервью лучше пусть получится. Возвращаясь к телепередаче… Называется она «Только для мужчин». Так и напрашивается вопрос: «Против кого дружите?»

– Вот потому я и ушел, что она непонятного формата. Понимаете, на телевидении самый главный человек «сидит в ухе» у ведущего – редактор. У меня была чудная, замечательная, знающая женщина. И каждый раз, выходя после записи, я ей говорил: «Ты мне с тупой настойчивостью лупишь вопрос, который я должен задать, но он из женской логики! Я не могу это спрашивать!» Она: «Но нас же смотрят домохозяйки!» Я сказал: «Тогда надо что-то менять: или формат, или ведущего». И ушел.

– В общем, несмотря на участие в этой передаче, к женщинам вы относитесь хорошо?

– (Улыбается.) Да-а-а. К женщинам я отношусь с теплотой, уважением, терпением…

– А как же выражение «Все беды от женщин»?

– Нет-нет, все беды только от себя самого. Мне в период кризиса пришла в голову такая мысль: «Как я сам себе надоел!» (Смеется.) Я сам от себя утомился. Это результаты самокопания, рефлексии. А далее следовало: «А почему же я сам себе надоел?»

– Что вас может вывести из себя?

– Из себя меня многое может вывести. Но я стараюсь сдерживаться. Больше всего меня выводит из себя… это как раз из тех случаев, когда я ухожу, отхожу в сторону, исчезаю… необоснованные претензии.

– «Претензии» – в каком смысле? Обвинение вас в чем-то или покушение на ваше личное пространство?

– Во всех смыслах. Но необоснованное. Понимаете, Гогена мог ругать Ван Гог. Я думаю, что если бы ему Глазунов что-нибудь говорил, это было бы неправильно со стороны Глазунова.

– И часто вам необоснованные претензии предъявляют?

– Мне? Бывает. Бывает. Но так как я к этому готов, то я умудряюсь – стараюсь, по крайней мере – убежать, избежать или просто не слышать.

– Вы как-то сказали, что у вас мало друзей. Почему?

– Друзья требуют времени. Дружба – понятие постоянное. Друзья требуют некоего взаимного развития. Друзей по крови не бывает, друзей по национальности не бывает, друзья – к чему я сейчас пришел – бывают только по духу. У меня есть сейчас – слава тебе, Господи – люди, близкие мне по духу. Какой-то период их вообще не было, какой-то период их было слишком много… Сейчас у меня тот период, когда мне хочется поделиться чем-то. Наверное, от этого я и набрал актерский курс.

– Я-то думала – поделиться чем-то, в смысле душевных переживаний, а вы – «курс набрал». С ними же можно делиться только знаниями.

– И знаниями, и своей верой во что-то, и опытом, и просто элементарно – ремеслом. Это ведь взаимообогащающий процесс. Потому что в итоге, и это даже у величайшего актера Мастрояни написано, ничего не остается после работы, после годичного пребывания на съемочной площадке. Ты помнишь только моменты общения. Взаимообогащения. Все остальное забывается. А от актера вообще ничего не остается.

– Почему же? Остаются фильмы с его участием.

– Не-е-ет, кино устаревает. Язык устаревает. Примеров тому тьма, сами же все прекрасно знаете. Наш язык – это не язык музыки, живописи, мы слишком вербальны. Если бы не языковой барьер, думаю, что многие наши актеры работали бы сейчас и в Европе, и в Голливуде. Школа-то у нас роскошная.

– Вас этот момент «забытия» не печалит?

– Нет. Каждому от Бога даны свои способности, свои возможности. И если они верно угаданы, то человек живет в радость. Это бесконечный процесс, и только это интересно в жизни.

– Разбираетесь ли вы в людях, Алексей Геннадиевич? И любите ли за ними наблюдать?

– Сразу вспоминаю слова Василия Макаровича Шукшина о том, что человека сразу видно по тому, как он есть и как поет. Вы никогда не обращали на это внимания? Понаблюдайте, это интересно. Например, компания за столом. Затягивают какую-нибудь песню. Один сидит, голову опустил, нахмурился и ноты снизу тянет, а другой – руки раскинул и орет, как петушок! (Смеется.) Это характер. Один не только пьет как сапожник, но еще и жрет как свинья. А второй, где бы ни был, – вилочка, ножичек, все аккуратненько. А разбираюсь ли я в людях… Ошибаюсь, как и все. Иду на первый контакт с абсолютно открытым сердцем и протянутыми ладонями… А уже по ходу дела смотрю – складываются отношения или нет. Если человек чего-то от меня хочет и я вижу, что нет чистоты помыслов в нашем взаимообщении, я его «прекращаю».

– Соответственно, тогда у вас были какие-то разочарования в людях, ведь в наше время с открытым сердцем никак нельзя…

– Да нет, я не разочаровываюсь. Повторю то, о чем мы с вами говорили выше: несчастные сукины дети. Я аккуратненько расстаюсь, и все.

– И в следующий раз опять наступаете на те же грабли?

– А как еще? Только так. Я по-другому жить не хочу. Это позиция пятнадцатилетнего прыщавого юнца: споткнуться, удариться и обозлиться на весь мир.

– Каждый человек – кто-то большей степени, кто-то в меньшей – эгоист. Вы эгоист насколько?

– Насколько я эгоист? (Задумывается…) Видите, я задумался – что ответить, потому что хочу быть лучше, чем на самом деле. (Смеется.)

– А вы не старайтесь.

– Если не стараться, то, конечно, я в хорошей степени эгоист. В большой. Надо больше времени уделять родным, более ньюансированно общаться с людьми, которые находятся в кругу твоего общения… Знаете, у животных это называется «ореол обитания». Так вот, к людям, которые в ореоле обитания Гуськова (хохочет), надо относиться более внимательно, терпимо… Но, в общем, эгоизм не такая уж плохая черта. Помню, лет десять назад мне кто-то сказал: как же вы так живете – одни долги и обязанности, ведь можно повеситься! Я ответил, что да, вероятно, но пока только так. Еще раз повторю: я договариваюсь в самом начале, и один раз. А уж если я договорился, то расшибусь, но обещание сдержу.

© Диана РОГОЖИНА
вернуться к публикациям ]
©2002,Студия Web-дизайна ГлаSир

Ссылки на комерчиские сайты:

Сайт управляется системой uCoz